Летний дождь.

Как Буба королю маршрут изменил.

ГУАТАВИТА

Зебра с белыми рыбками, или Бобо в ставке Гитлера

Тузик и народ

Фольклор

 

Мурад ИБРАГИМБЕКОВ

Летний дождь.

Рассказ.

На своем мотоцикле с коляской марки «Урал» раз в сезон к нам на дачу приезжал человек взимать плату за газ.
Тонкая металлическая оправа очков, серый френч, да, именно френч, две авторучки в нагрудном кармане и, конечно, портфель. Потрепанный кожаный портфель, ручка которого была перемотана синей изолентой. Собирательный образ сельского бюрократа, на протяжении долгих лет с неизменной последовательностью создаваемый нашим кинематографом.
Газовик оставлял мотоцикл на улице, открывал калитку,проходил по дорожке к дому и останавливался возле ступенек. На веранду он поднимался только после приглашения.
Он усаживался за столик на веранде, снимал шляпу, аккуратно клал ее на соседний стул, вытирая платком лысину, и, отказавшись от предложенного чая, задавал неизменный вопрос о здоровье.
Вопрос задавался отнюдь не из праздного любопытства отдающего дань светской учтивости человека. Казалось, а может, так оно и было на самом деле,он искренне обеспокоен самочувствием собеседника,будто связывал их вовсе не рутинный процесс сбора денег и выдачи квитанции, а многолетняя дружба, подкрепленная дальним родством по материнской линии.
Потом степенно, с чувством значимости происходящего, щелкали замки портфеля, извлекалась квитанционная книжка и заполнялись необходимые графы. Деньги он никогда не пересчитывал, во всяком случае у нас дома. Вытаскивал из кармана портмоне, аккуратно укладывал их туда и, если сумма того требовала, принимался отсчитывать сдачу. Всякий раз говорилось: «Спасибо, не надо». Газовик кивал в знак признательности и прятал портмоне обратно в карман.
«Может, все-таки выпьете чаю?»
К сожалению, он никак не может. Дела. И мотоцикл без присмотра оставлен.
Мотоцикл. Вот причина того, почему я так хорошо помню этого человека. Такими же мотоциклами оснащена милиция, но поскольку милицейские оранжевого цвета, то выглядят они не так внушительно, как выглядел тот - черный.
Один раз я даже катался на том мотоцикле. По моей робкой просьбе газовик довез меня до конца нашей улицы. Было мне тогда лет десять,и до этого я никогда не ездил на мотоцикле, как, впрочем, и после. Первый и последний мотоцикл в моей жизни. Вот почему сейчас, когда прошло уже столько лет, я так хорошо помню этого тихого, вежливого, исполнительного служащего деревенской конторы.
Вряд ли происшедшее в тот день можно объяснить одним лишь климатом. От не нарушаемой ни дуновением жары потек асфальт и, казалось, вот-вот начнут плавиться известняковые кубики заборов. Не было видно и обычно выстраивающихся на обочине дороги торговцев, мальчишек с хлебом, фруктам и и кукурузой - непременную деталь здешнего пейзажа.
Новость, обрастая все новыми подробностями, свидетельствами очевидцев и воспоминаниями знавших участников события, передавалась из дома в дом, с дачи на дачу, обсуждалась на пляже, в магазине и чайхане поселка.
Никто толком не слышал слов, после которых спор по поводу трубы между хозяином одного из соседских домов и представителем газовой конторы перешел в ссору двух немолодых людей, вспотевших под жарким июльским солнцем на пыльной улочке.
Труба была проведена не по правилам. Диаметр не соответствовал принятому стандарту, отсутствовал предохранительный вентиль, не было письменного разрешения на проводку дополнительного ответвления основной магистрали.
Наверное, если бы хозяин дома говорил потише и не так энергично жестикулировал, привлекая этим внимание случайных прохожих, ничего страшного и не произошло бы.
Но было ужасно жарко, и человек, забыв о правилах вежливости и приличия, орал, что труба такого диаметра, какую смогли стать,что никто на трубы для парников никаких вентилей никогда не ставил, а насчет письменного разрешения...
Пожав плечами, он вынул из кармана сложенную пачку денег и не торопясь протянул находящемуся при исполнении своих служебных обязанностей посетителю сколько купюр.
Сделай он это чуть иначе, не так развязно, с демонстративной уверенностью в том, что деньги будут с благодарностью приняты, а инцидент исчерпан, может, газовик и взял бы. И, конечно, если бы не эта жара.
Перед тем как повернуться к газовику спиной и скрыться в воротах своего дома, он плюнул ему под ноги? Один из очевидцев утверждал, что да, плюнул, хотя не был уверен в этом.
Газовик развернул свой мотоцикл и уехал, подняв облако пыли, которая, собираясь морщинах, осела на его липком лбу.
В тот день он вернулся домой раньше обычного.
Он смывал пыль, плеская на себя воду из рукомойника.
Внук еще не проснулся от дневного сна. Жена заваривала чай. Обычно он обедал ближе к вечеру, когда переставало палить солнце и с моря начинало тянуть легким дуновением солоноватой прохлады.
Рукомойник издавал ритмичные металлические позвякивания и вскоре оказался пуст. Тогда он налил еще воды из ведра и продолжил умываться. Звук металла его раздражал, и поэтому, подняв поплавок, он уже не опускал его, позволяя воде литься на шею и голову, с каждым мгновением заново переживая случившееся.
Хозяина трубы звали Мелик. Это был неудачный для него день. С самого утра все не ладилось. Если бы подул хоть легкий ветерок, то ему было бы, наверно, легче, но в раскаленном воздухе не было и намека на дуновение.
Он поймал себя на мысли о том, что если бы не эта жара, то он не стал бы срывать свое раздражение на этом газовике. Хотя, зануда, сам напросился.
Мелик вернулся во двор и уселся за стол, где они с его двоюродным братом играли в нарды.
Недалеко, возле будки, дремала собака по имени Гуш-гуш. Большая кавказская овчарка изнывала от жары и никак не прореагировала, когда он свистнул, привлекая ее внимание.
Поджидавший его перед раскрытой доской нард с неоконченной партией родственник сложил газету, отложил ее в сторону и взялся за зары.
Мелик помнил, что ход был его, но, когда кузен бросил зары первым, не стал говорить ему об этом. Было абсолютно неохота спорить и уточнять что-либо в такое пекло.
Зары выпали на 4:6.
Возмущало газовика и то, что он вовсе не собирался препятствовать проводке этой трубы. Хотя по закону мог и даже обязан был это сделать. Очень часто он ограничивался выполнением только на словах своих служебных полномочий. У многих, если не у всех, в поселке трубы были проведены с нарушением какого-то из многочисленных правил.
Иногда он брал за это деньги, но никогда не просил, а тем более не требовал. Разве не должен был тот человек с вниманием и уважением терпеливо выслушать то, что он ему говорил? А не повышать на улице голос.
Если бы не эта дурацкая жара, он бы нашел правильные слова, чтобы осадить нахала, когда тот плюнул ему под ноги.
А может, он плюнул потому, что у него скопилась слюна во рту после того, как он так разорался. Да, но тогда он мог бы повернуться и сплюнуть в сторону, а тут все было вовсе не так. Он сплюнул, когда не взяли его денег. А ведь это мог видеть кто-то из прохожих, хотя в такую жару на улице никого не было, но ведь кто-то мог наблюдать. И этот кто-то увидел, как он, немолодой человек, не ответив, поворачивается и уезжает.
Вода в рукомойнике кончилась.
Трубу он провел, чтобы иметь возможность дополнительно отапливать теплицу, количества газа зимой было недостаточно для поддержания необходимой для цветов температуры.
Выращивание гвоздик - занятие хлопотное. Требующее особых навыков и внимания. Самое главное в уходе за цветами - это рассчитать все так, чтобы урожай поднялся точно к определенной, праздничной, дате, вернее, дня за три-четыре до нее, когда спрос на цветы достигнет своей наивысшей точки. Если эта жара продлится и дальше, он может запросто лишиться партии первого сентября.
Прошлой зимой газ вообще перекрыли, и пострадала вся новогодняя партия. «Труба не того диаметра, - вспомнилось Мелику. - Этому газовику надо было обязательно продемонстрировать, что он большой начальник, спросил бы сразу насчет разрешения, что,я ему денег не хотел давать?»
Он взял зары и повертел их в ладони, оценивая ситуацию, сложившуюся на поле. Ему грозило поражение: четыре фишки были заперты на первом поле. Он бросил зары, выпало 5:1.
Закончив умываться, газовик поднял ведро и принялся наливать воду в рукомойник - он никогда не оставлял рукомойник пустым.
Они не были толком знакомы, он даже не знал имени этого человека.
Теперь он корил себя за то, что не вернулся и не переспросил, не объяснился, что не за ним осталось последнее слово.
А ведь тот что-то сказал ему вслед. Определенно сказал.
Сейчас он был абсолютно уверен, что что-то было произнесено вполголоса. Он выругался.
Газовик зашел в дом и снял висевшее на стене ружье.
Или он повторит, или извинится за происшедшее.
Зары выдали 3:1. Мелик понял, что партия проиграна, причем с сухим счетом. В этот момент в ворота постучали. Гуш-гуш лениво залаял, и Мелик пошел открывать.
Мелику следовало почувствовать опасность, когда он вновь увидел около ворот своего дома этого человека. Начни он разговор в другом тоне, все бы обошлось, но Мелик заговорил так, как ни в коем случае не следовало говорить в подобной ситуации.
Хотя наша дача находится достаточно далеко от того места, я услышал выстрел. Это был очень громкий хлопок.
Воздух наполнился резким запахом жженного пороха, который сделал еще более реальным то немыслимое, что произошло.
Газовик с ужасом осознал, что нажал на оба курка сразу. Задыхаясь от ошейника, Гуш-гуш огласил округу хриплым лаем.
Мелик подумал о том, что его кузен должен как можно быстрее довезти его до больницы, он подумал, что надо позвать его, чтобы тот, не теряя времени, вывел машину из гаража.
Но, когда он попытался это сделать, из горла хлынула кровь.
Ночью того дня пошел дождь. Великолепный ливень, густая стена крупных тяжелых капель которого окрашивалась голубыми блесками молний. Летом дождь в наших местах редкость.

К началу

 

 

Он весьма регулярно посылал поздравительные открытки. Временами этот ритуал начинал действовать ему на нервы, и он пытался внести некоторое разнообразие в происходящее. Однажды он послал телеграмму с поздравлениями на день металлурга, был такой славный советский праздник. На следующий день у него разболелась голова и он пролежал в постели сутки.
Олег правильно воспринял намек и впредь поздравлял дорогого Гуатавиту только с традиционными праздниками, независимо от их религиозного и политического содержания.

Эта история началась в маленькой сувенирной лавке городка Гуатавита, что расположен на берегу озера под тем же названием в одном из, государств далекой Латинской Америки.
Неоднократное упоминание озера Гуатавита в легендах индейских племен, густо населявших здешние места до момента их рокового соприкосновения с европейской цивилизацией делало туристической достопримечательностью данный водоем, а вместе с ним и небольшой городок, само существование которого на карте, в ином случае было бы довольно сомнительно.
После экскурсии по живописным окрестностям гид привел группу московских туристов, в числе которых находился Олег, в сувенирную лавку, предоставив им возможность приобрести недорогие подтверждения своих воспоминаний о проведенном отпуске.
В этом магазинчике Олег и познакомился с Хосе по прозвищу Гуатавита. Хозяин лавки выполнял одновременно функции продавца. И как стало понятно чуть позже, местной достопримечательности.
Смуглый старик с длинной седой бородой и такого же цвета шевелюрой, живописно спадающей на его плечи, был само радушие. Жизнерадостно приветствовав группу, он широким жестом обвел небольшое помещение, сплошь уставленно столиками и стеллажами с выставленными на них товарами. Потом он сказал: “Уно моменто” и поднял над головой сложенный вдвое лист картона…
Сделав паузу и убедившись, что внимание присутствующих обращено к нему, он раскрыл картонку.
На небольшом плакатике печатными буквами на десяти языках, не меньше, начиная с английского, и кончая, судя по всему, хинди, было написано: “Я вас люблю”
“Руссо, руссо” – радостно залепетал старик, тыкая пальцем в пятую по счету строку – “Я вас лублу”. Туристы вежливо заулыбались, а одна из дам даже захлопала в ладоши.
Почему-то при виде этого старика с плакатом Олегу сделалось совсем тошно, ему уже давно было тошно, а тут стало как-то особенно тошно. Тоска, которая отступила в первую неделю путешествия, навалилась с новой силой.
Он вышел из лавочки и, присев на ступеньки, закурил.
“Путешествие не помогло”, - констатировал Олег. Было жаль потраченных на поездку денег, которых, судя по всему, так не будет хватать в Москве. “Что за дурацкая идея, поехать в туристическую поездку”,– подумал Олег.
Путевка, которую он приобрел за десять дней до вылета, досталась ему за половину своей первоначальной стоимости. В стране, куда направлялась группа, случилось обострение хронически протекающей здесь последние пятьдесят лет гражданской войны, и цены на путевки здорово упали.
Надо сказать, что ехать он никуда не собирался, он вообще ничего не собирался делать. Он просто лежал на диване в своей однокомнатной квартире и ничего не делал. Иногда читал детективные романы и ничего не делал. Иногда ел, и опять ничего не делал. Иногда выходил погулять и опять возвращался к своему дивану, который из-за своей продавленности мог считаться типичным диваном безработного кинорежиссера. Так он провел последний год.
Сейчас, сидя на ступеньках этого богом забытого городка, с диковинным названием Гуатавита, он отчетливо понял, что эта дурацкая, затеянная со скуки поездка ничего не изменит и изменить не могла. И что очень скоро он окажется на своем диване, где иногда будет вспоминать о далекой Южной Америке, куда ехать ему было вовсе необязательно.
“Этот странный Гуатавита” – подумал Олег и сплюнул.
- Вы взяли записочку? – около Олега стояла загоревшая до черноты дама, имени которой он не знал, так как ни с кем в группе толком не общался.
- Все берут записочки, - пояснила она, держа в руках какую-то бумажку.
- От кого? – вежливо поинтересовался Олег.
- Ни от кого, а в качестве сувениров, - пояснила дама, - пойдите там еще остались.
Возможно, канарейка была, но потом сдохла, или это была не канарейка, а попугайчик, и он не умер, а просто куда-то улетел, а может быть, птицы вовсе не было, а записки, свернутые в трубочки, так всегда и лежали в глиняной пиалке.
“Хотя в России обычно записки с предсказанием судьбы достает птичка; странно, в таком благодатном климате, и без птички, - подумал Олег. – Дыра, одним словом, - еще раз констатировал он.
“Счастье ваше близко, но предстоит последнее препятствие”, “Любовь сильнее, чем время и расставание”, “Будьте увереннее с незнакомыми людьми. Грядут перемены…”, - терпеливо переводил с испанского выпускник ульяновского машиностроительного института Рамиро, ныне работающий экскурсоводом у себя на родине.
Ромиро находился в плотном кольце людей, жаждущих чуда, так как, судя по всему, в судьбе немолодых дам и их мужей, по очереди протягивающих записки для перевода, особых изменений не предвиделось.
Последним, кто взял записку, был Олег. Миска стояла на столике, а возле столика стоял хозяин лавки и улыбался Олегу. Видимо, у того был такой понурый вид, что старик вновь, на этот раз специально для Олега, раскрыл свой плакатик.
“Местный идиот”, - подумал Олег, но из интернационального долга все-таки улыбнулся и, сказав при этом - “Мучо грация”, – взял записку.
Старик протянул ладонь и глазами указал на записку.
“Вот будет хохма, если он сейчас заговорит по-русски”, - подумал Олег, - Возьмет записку и прочтет: “Хрен тебе, дорогой Олег”.
С этими невеселыми мыслями он положил записку на ладонь старика. Как это не покажется странным, но старик почему-то не стал ее читать, а, подержав в ладони, улыбнувшись, отдал ее Олегу. Потом он поманил его рукой и, подведя к одной из этажерок, достал фотоальбом.
“Сейчас он начнет показывать семейные фотографии” - догадался Олег - А это худшее из того, что могло бы быть”.
Но в альбоме были не фотографии, а почтовые открытки. Почтовые открытки из разных стран мира.
“Привет Хосе Гуатавита, с рождеством. Мистер Браун” или “С Пасхой Хосе Гуатавита. Долетели хорошо. Семья Мюллеров” или как здоровье Хосе, береги себя” - подпись неразборчива. Большинство весточек Олег прочитать не мог, так как других языков, кроме английского, не знал. Была, впрочем, одна открытка на русском: “С комсомольским приветом из Воронежа. Анатолий Олег97Хосе” Неизменным на всех открытках оставался только адрес: “Название страны, Гуатавита, Хосе Гуатавита”. Старик не преминул обратить внимание Олега на эту особенность: “Гуатавита, Хосе Гуатавита” - радостно повторял он и весело улыбался. “А и впрямь, забавный мужик”, - подумал Олег - Славный, славный городской сумасшедший. Местная достопримечательность. Региональный идиот”.
- Гуатавита, Хосе Гуатавита, Ноу адрес, - сказал Олег, дав понять, что он оценил степень популярности собеседника в здешних местах. Со всего света люди посылали весточки живому сувениру здешних мест, славному старикану по прозвищу Гуатавита из городка Гуатавита, колоритному персонажу в пончо и сандалиях на босу ногу, смуглолицему и седобородому...
Он вполне мог бы быть утвержден на роль мудрого проводника партизанского отряда, ведущего борьбу против кровавой диктатуры марионеточного режима империализма, или на роль индийского следопыта-охотника, знающего все о повадках зверей, о свойствах растений, расположении звезд и повадках бледнолицых завоевателей.
- Да, милый старик, - подумал Олег - какая-нибудь пенсионерка из-под Магдебурга, или школьник из Эдинбурга, или комсомолец из Воронежа, или домохозяйка из какой-нибудь другой дыры, небось, с умилением вспоминают об этом типе, воспринимая его, как некое воплощение таинственного потомка инков или ацтеков.
Олег поймал взгляд старика, тот перестал улыбаться и внимательно смотрел на Олега. Потом он указал пальцем на записку, которую тот продолжал держать в ладони. Олег улыбнулся и, сказав “Си”, - помахал рукой. Старик, сделавший вдруг необычайно серьезным поднял палец вверх и сказал: “Гуатавита. Гуатавита”.

Олег протянул записку экскурсоводу, не испытывая особого любопытства к ее содержанию, а скорее отдавая дань традиции. Всегда надо поднять монету, если она лежит орлом вверх, плюнуть через плечо при пересечении дороги черной кошкой, улыбнуться в зеркало, если вернулся с полпути домой, прочитать записку, вынутую канарейкой из пачки, даже, если канарейки на месте не оказалось...
“Просите и вас услышат”, - перевел бывший студент из Ульяновска и вернул записку Олегу. Олег посмотрел на отпечатанный на машинке текст. Испанского он не знал, но само звучание фразы ему понравилось. “Какой замечательный язык, - с несвойственной ему восторженностью подумал Олег. - Как, наверное, хорошо говорить на этом языке, на русском тоже хорошо говорить... “Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин”, - вспомнились ему строки. А испанский можно выучить, не за то, что на нем разговаривали какие-то другие выдающиеся политики, хотя это тоже немаловажно, а просто потому, что на нем, наверное, очень приятно разговаривать. Олегу вдруг сделалось очень хорошо и радостно, и он подумал, - Как было бы клево выучить испанский язык...
- Выучить классно испанский язык, - подумал Олег, - и сказать на нем что-нибудь приятное какому-нибудь хорошему человеку... Например, - подумал Олег, - сказать что-нибудь любимой девушке. Сказать ей: “Сердечко ты мое”.
- Да, сказать: “Сердечко ты мое” и что-нибудь сделать хорошее, хотя бы - погладить ей попку... Надо бы выучить испанский, - подумал Олег.
А потом Олег подумал, - Как хорошо было бы сказать на испанском “Сердечко ты мое” и погладить упругую попку, в темноте роскошной спальни, во время Каннского фестиваля, где показывают твою картину... - Олег улыбнулся. Олег снова улыбнулся и подумал, - Как было бы хорошо на том же Каннском фестивале, где демонстрируется твоя работа, в наполненной шумом прибоя роскошной спальне, погладить неправдоподобно восхитительную попку, которая на самом деле оказалась бы попкой Брук Шилдс или Джулии Робертс, а потому являлась бы не просто частью тела, а страницей мирового кинематографа и сказать на испанском: “Сердечко ты мое” и услышать в ответ: “Си, амиго”...
А на следующий день получить приз... Хотя, они, наверное, испанского не знают, - с грустью подумал Олег.
- Вы в Ульяновске бывали? - с этим вопросом гид безуспешно приставал по очереди ко всем туристам. Наверное, только нелюдимостью Олега, объясняется то, что за неделю каждодневного общения, Рамиро задал ему этот вопрос впервые. Олег не бывал в Ульяновске никогда, но тут ему захотелось сказать что-то приятное этому без сомнения славному парню, тоскующему в далекой Латинской Америке по городу своей студенческой молодости.
- Конечно, бывал, - радостно воскликнул Олег, и, увидев, как освятилось лицо собеседника, продолжил - Отличный город и люди там замечательные.
- Правда! - воскликнул гид.
- Это один из моих любимых городов. Все время думаю, может бросить все и уехать в Ульяновск.
- Да, да - закивал гид - Надо было и мне остаться в Ульяновске.
- Климат благотворный и люди славные, - констатировал Олег.
- Люди там замечательные...
Они стояли на площади города Гуатавита и, словно два земляка, долгое время не бывавших на родине, обменивались воспоминаниями.
- Что же вы раньше не сказали? Я бы вас в гости пригласил, с мамой познакомил, - сокрушался экскурсовод.
- Да я не знал, что ты тоже из наших мест.
- Я же всем говорил.
- Значит, прослушал. Я рассеянный, - Олег развел руками.
Собеседник посерьезнел. - Не знаешь, мост новый построили?
Олег не знал где и через что строили мост, но с готовностью подтвердил сдачу объекта в эксплуатацию: - Уже год!
- Вот здорово-то, - обрадовался гид.
Группа уже собралась у автобуса, а они болтали о городе Ульяновске. А потом все погрузились в автобус и поехали в гостиницу, а на следующий день полетели на самолете в Москву.
Возвращение домой больше не пугало Олега, напротив, он очень хотел вернуться, чувствуя себя поразительно отдохнувшим и уверенным в будущем.
Летели они не прямым рейсом, а с пересадкой через Лондон, несколько часов они провели в аэропорту Гетвик, в ожидании своего рейса. Олег с удовольствием бродил по громадным помещениям нового Лондонского аэропорта с монорельсовой дорогой, связывающей терминалы, скоростными лифтами, громадными мониторами, напоминающими города будущего из американских фантастических фильмов.
Он подошел к киоску с выставленными на вертящемся каркасе открытками и купил одну с изображением Тауэра, на открытке было написано: “Лондон”...
Он сам не знал, зачем он это делает. Но разве нужна особая причина, чтобы послать весточку малознакомому, но хорошему человеку. “Старику будет приятно, - решил Олег - Живет не молодой уже человек, одинокий, - Олег точно не знал, но почему-то решил, что тот одинокий. - Больной, наверняка, и вдруг красивая открытка из Лондона, с памятником архитектуры. Пустяк, а приятное, - размышлял Олег.
После недолгого размышления он решил написать на английском, - Конечно, при желании он сможет перевести и с русского, но на английском как-то логичней будет, - подумал Олег написал: “Привет из Лондона, дорогой Гуатавита. Олег”
Ему вспомнился эпизод из старого итальянского фильма, где телеграмма воспринималась соседями по двору, как грандиозное событие. “Опять же, принесет почтальон открытку, - размышлял Олег, - какое-то разнообразие в повседневной провинциальной жизни.
Он написал адрес: ...Гуатавита, для Гуатавита, наклеил марку и, в глубине души твердо зная, что причина, по которой он отправляет эту открытку на самом деле существует и заключается она в том, что он должен, даже обязан отправить эту весточку, опустил открытку в щель почтового ящика и похлопал по нему рукой.
Москва встретила путешественников немыслимым в тех краях, откуда они прибыли, мокрым снегом и грязью. Погода не расстроила Олега, наоборот, было очень приятно оказаться в родном климате, а за те пятнадцать минут, пока он ждал автобуса, он здорово взбодрился после длительного перелета.

Он услышал телефонный звонок, когда открывал дверь своей квартиры.
- Где ты пропадаешь? - услышал он голос главного редактора студии, - Мы тебя уже три дня разыскиваем.
Сердце радостно забилось, но Олег постарался не выдать охватившего его волнения.
- Был в Южной Америке, - равнодушно проинформировал он, - а в чем дело?
В трубке молчали.
- Что ты делал в Южной Америке? - спросил редактор после паузы.
- Решил развеяться...
- Ты мог бы прочитать сценарий?
“Вот оно” подумал Олег, он посмотрел на свой диван, - Год ждал и дождался, просто позвонили и предложили прочитать сценарий.
- Да, разумеется, - голос был поразительно послушен - вежливая заинтересованность, не более того, плюс легкая усталость связанная с путешествием.
- Я сегодня как раз собирался быть на студии, заберу сам.
Солиднее было бы, чтобы прислали, подумал Олег, - Ну к черту, поеду сам и чем быстрее, тем лучше.
- Тогда у меня в два часа, - проговорила трубка, - Договорились?

Встреча с редактором прошла в теплой и дружеской обстановке. Олег и сам не знал, откуда вдруг взялось географическое название Сейшелы, где они находятся и что это такое, остров или государство, но после восторженного отзыва о своей недавней поездке, настоятельно посоветовал редактору эти самые Сейшелы обязательно посетить. Редактор немолодой, тучный человек, почему-то засуетился и начал говорить о предстоящей поездке в Новгород на семинар молодых драматургов. Из его слов выходило, что данное мероприятие единственное, что мешает ему посетить Сейшелы или другое подобное им место в ближайшее время. На Олега он смотрел несколько заискивающе, с несвойственным для авторитетного и влиятельного человека, каковым он являлся на студии, чувством восхищения и горечи утраченной юности.
На Сейшелы Олег попал года через два после описываемой беседы, но перед этим в его жизни произошло много изменений.
А в тот день после посещения студии, Олег, держа сценарий подмышкой, направился домой. Мысль о том, что появилась реальная возможность начать работать придавала определенную эстетическую ценность унылому пейзажу московской новостройки.
Отделение связи было по дороге, он заскочил на почту и послал открытку с видом Кремля, написав по-английски “В Москве снег. Я дома. Все хорошо. Олег” и адрес - Гуатавита, Гуатавите.
Он был абсолютно убежден, сам не зная на чем зиждется подобная уверенность, что послания не должны быть многословными. Что достаточно всего лишь короткой весточки, ни в коем разе не носящей форму прямой просьбы. Нельзя было написать: “Дай-то Бог, чтобы съемки прошли успешно!” или “Как бы я хотел, чтобы съемки завершились благополучно”. Следовало писать: “Съемки начались! Олег” и адрес - Название страны, Гуатавита, Гуатавите.
Просто, как констатация факта, как небольшое напоминание о себе, как дань вежливости, как светская условность, как талейранная необходимость. Просто, чтобы не забывал: “Съемки начались! Олег”.
Начавшиеся съемки прошли блестяще.
На совете директоров студии по приемке отснятого материала, Редактор, недавно вернувшийся из командировки в Свердловск со слета кинолюбителей, выступил с чрезвычайно благоприятным отзывом, что дало верный камертон собранию.
Олег не смог отказать себе в удовольствии и после, поблагодарив коллегу за столь необходимую молодому кинорежиссеру поддержку, вновь справился о Сейшелах. Сам он собирался съездить развеяться куда-нибудь после тяжелых съемок и подумывал об островах. Он даже отправил открытку: “С рождеством дорогой Гуатавита. У нас холодно, слышал на Сейшелах тепло...”
На Сейшелы он в тот раз опять же не попал, но через десять дней пришло официальное приглашение Каннского фестиваля на участие его картины в конкурсе. Было не до Сейшел. Надо было заканчивать чистовой монтаж и озвучание к сроку открытия фестиваля. Одновременно подвернулась на редкость удачная возможность поменять свою квартиру на другую, просторнее и в центре города. Незадолго до этого он послал поздравительную открытку на день советской армии: “С праздником, дорогой Гуатавита. Тесно мне в этой конуре".
Следующую открытку с изображением Городской филармонии он послал из Канн: “Хороший город, но у вас море чище. Как ты там, Гуатавита? Не скучай”.
Через пару дней ему был вручен главный приз фестиваля.
Мадрид - Гуатавита.
“Здесь тебе не нужен был бы переводчик. Не болей, дорогой Гуатавита.”
В Мадриде был подписан контракт на создание нового фильма.
Токио - Гуатавита.
“Токио красивый город. Попробуй суши, тебе понравится, дорогой Гуатавита.”
Одна из японских студий приобрела права на экранизацию его сценария.
Каир - Гуатавита.
“Жизнь - хорошая штука, Гуатавита.”
Именно тогда в его жизни появилась Жаклин.
Их бурный роман начался через пару недель после того, как Кло (так Олег ласково называл свою новую подружку) получила очередного Оскара.
Вот тогда-то наступило время Сейшел.
Олег давно посмотрел эти слова в словаре и выучил их наизусть.
И когда после ночного купания в океане, они лежали в своем, наполненном шумом океана, бунгало, он сказал ей по-испански: “Сердечко ты мое” и привычно погладил её, освещённую мягким солнцем сейшельской луны попку. И в ответ услышал: “Да, амиго...” и еще что-то на испанском. Потому что бабушка ее была испанкой, и Жаклин знала этот замечательный язык Сервантеса и Лопе де Вега, и Олег просто охренел от счастья.
И все эти дни на Сейшелах, стоило ему погладить ей попку, она обязательно говорила: “Да, амиго... "и что-то добавляла на сладостном и тягучем языке дочерей Андалусии. Кроме “Да, амиго” Олег ничего не понимал, но было ужасно приятно.

Олег не отправил открытки из Сейшел. Он вспомнил о письме на второй день пребывания и решил отправить его завтра, а на завтра они весь день пролежали на пляже, и он вспомнил о Гуатавите только на следующее утро, а на следующее утро решил написать, когда выдастся свободная минутка, а когда свободная минутка выдалась, решил не писать вовсе... Глупо как-то до бесконечности писать незнакомому типу, даже если относиться к этому, как к забавной примете.
Дни шли за днями, неделя сменялась другой, после января наступил февраль, за ним март, время шло, а он не писал Гуатавите в Гуатавиту. И, в общем-то, ничего в его жизни не изменилось.
Он сидел в своей роскошной квартире, куда исправно приходили и звонили самые красивые женщины Советского Союза и даже других заграничных стран, в углу были аккуратно сложены многочисленные призы различных фестивалей, факс исправно выплевывал заманчивые предложения о работе от известных продюсеров, на столе лежал сценарий нового фильма, а ему это все было совершенно безразлично.
Он не хотел снимать свое новое кино, он не хотел слышать “Да, амиго” на языке, который не понимал. Он ничего не хотел. Он сидел и смотрел в окно.
И вот, когда нахлынувшая тоска, появление которой ничего не предвещало, тоска, которую он никогда раньше не испытывал, и не подозревал, что она тоска, может быть настолько острой и беспощадной, стала совершенно невыносимой, и ему захотелось лишь одного - завыть, раздался звонок в дверь.
На пороге стоял почтальон, он вытащил из почтальонской сумки с надписью “Почта” письмо и протянул его Олегу.
На конверте было написано: “Россия. Москва. Олегу”
В конверте лежала открытка с изображением очень красивого горного озера, а на другой стороне открытки была надпись на русском языке: “Почему не пишешь, мудак?”

 

К началу

 

 

Всё началось ни с чего, так, на пустом месте. Точнее, на пустой стене, на той стене, которая в гостиной, справа от окна.
Хотя, нет, всё началось с того, что мой друг Алик с женой пришли к нам в гости. Мы сидели и ужинали. Я, Соня, Соня - это моя жена, и Алик с Саидой. Детей, у меня два сына четырёх и семи лет, не было дома. Накануне я дал согласие своей тёще, забрать их на дачу отдохнуть.
Хотя, если быть точным до конца, началось всё за неделю до того ужина.
В тот день я сидел дома один. Я люблю одиночество. Когда я один, мне лучше думается, стоит одному немного побыть, как сразу что-то в голову приходит, осеняет, можно сказать. В тот день Соня пошла в парикмахерскую делать прическу, маникюр и педикюр, она каждую неделю этим занимается, я не возражаю. Наоборот, убеждён, что наряду с воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства забота о внешности первейшая обязанность примерной супруги. Так вот, она пошла в парикмахерскую, а я, оставшись в одиночестве, сидел в гостиной и зыркал на стенку, которая возле окна. Зыркал, зыркал и придумал замечательную штуку. Я всё хорошо обмозговал, но ничего не говорил, а на ужине, о котором идёт речь, я подробно рассказал о своём новом проекте. Как раз подвернулся хороший момент, разговор зашёл о предстоящем ремонте. Я забыл сказать, что мы с Соней собрались делать ремонт у себя в квартире, так вот, когда заговорили о предстоящем ремонте, и дамы сошлись на мнении, что сиреневый итальянский мрамор в ванной предпочтительней, чем серый испанский, я мягко вступил в беседу:
- А на этой стене, - сказал я, предвкушая, как это будет воспринято, - я нарисую зебру с белыми рыбками.
Вот в тот момент, когда я это произнес, всё и началось.
Я был уверен, что Соня, моя жена, близкий мне человек, не посторонний как-никак, обрадуется. Вовсе нет, она не обрадовалась, напротив, сделала вид, что не обратила на мои слова никакого внимания. Тогда я объяснил более подробно, что это будет такая роспись на стене. Я указал на стену справа от окна и разъяснил, что на картине будет изображена зебра с белыми рыбками. Я терпеливо пояснил, что нарисую множество белых рыбок, количество их ещё предстоит обдумать, на фоне зебры. Я уточнил, что это будет не полностью зебра, а только её часть, большая часть - туловище - а на его фоне белые рыбки. Надо сказать, я сразу понял, что зебру не следует рисовать полностью, что это должна быть не какая-то конкретная зебра, которую можно узнать, а образ. Поэтому следует ограничиться частью тела, а не туловищем полностью.
Я по натуре своей человек тонкий, я любую ситуацию понимаю без слов. И должен сказать, что то, как моя супруга Соня, с которой мы состоим в законном браке, на меня посмотрела, мне не понравилось. Совсем, неправильно это, когда жена себе позволяет при людях на мужа родного так смотреть. Конечно, жена на мужа так смотреть не должна, и когда они вдвоём, и даже если муж крепко спит, не должна этого допускать. Если бы я вдруг узнал, что моя жена Соня на меня такие взгляды бросает, когда я сплю, мне бы это ужасно не понравилось. Что говорить, если я не сплю, я бодрствую, да ещё в кругу знакомых. И поэтому я счёл необходимым не оставлять это без внимания. Я сказал, очень вежливо и мягко сказал, не называя никого конкретно, что любой образованный и интеллигентный человек непременно сумел бы оценить идею с зеброй и рыбками. Сказал, что даже не очень образованный и интеллигентный человек сразу бы догадался в чем тут дело. Сказал, что тот самый человек, который безуспешно выдаёт себя за интеллигентного и образованного, мог бы хотя бы сделать вид, что понимает, о чём идёт речь...
И тут Алик заговорил о обоях, сказал, что лично он предпочитает шероховатые и мягких тонов. Отвлёкшись от воспитательной беседы с женой, я рассказал, что думаю о людях, столь тонко разбирающихся в обклейке стен. Возможно я и был излишне резок, но только потому, что вся эта ситуация со взглядами Сони и темой, выбранной Аликом, стала меня ужасно раздражать. Нельзя же быть снисходительным до бесконечности. Я объяснил, что мещанский вкус, усугублённый слепым потаканием своей супруге, приводят к полной деградации личности и как следствие этого к полному её, личности, саморазрушению.
Разумеется, я никого конкретно не называл. Я всегда подчёркнуто вежлив, в независимости от того кем является мой собеседник. Об этом я тоже упомянул. И Алик с Саидой засобирались домой. Как-то сразу засобирались. Саида вдруг сказала: “Ну нам пора, нам пора!” Они оба вскочили и быстро направились в прихожую. Впереди Саида, за ней Алик, а Соня их провожала. А я остался в комнате один и стал смотреть на стену, где будет изображена вся эта красота.
В тот вечер мы с женой не разговаривали. Соня убрала со стола, вымыла посуду и легла спать. А я сел работать, и к утру у меня уже были готовы эскизы, пять штук. Тогда я пошёл на кухню, сварил кофе, поставил кофейник на поднос, принёс его в спальню, тщательно всё приготовил и разбудил жену. Я умею прощать, никогда не стоит таить обиду на женщину. Я думал, что Сонечка обрадуется, когда проснётся и увидит любимого мужа, который сварил ей кофе. Я думал, она просмотрит эскизы, выберет какой её больше по душе и мы вместе всё обсудим. Я, правда, собирался обсудить с ней это. Я сказал: “Сонечка, просыпайся мой зайчик-зазнайчик, просыпайся моя голубушка-лебедушка, гулю-гулю...” Через некоторое время она, наконец, проснулась и перевернула кофейник. Я её успокоил, сказал: “Ничего, ничего” и показал на эскизы, которые на верёвочках развесил вокруг кровати. У женщин потрясающая способность задавать абсурдные вопросы. Моя жена спросила: “Который час?” Смешно, правда?
- Половина пятого, - ответил я, посмотрев на часы, и снова указал на эскизы.
А Соня сказала: “Господи, сколько это будет продолжаться?”
Я подумал и сказал, что по моим подсчётам на саму роспись уйдёт как минимум неделя, конечно, ещё два-три дня надо поработать над эскизами, и сразу оговорился, что всё, разумеется, зависит от вдохновения. “Но сейчас, - успокоил я Соню, - я чувствую его прилив.”
А Соня спросила: “Когда это кончится?”
Я ответил: “Не знаю, вдохновение такая вещь, что никогда нельзя быть уверенным до конца, но надеюсь, что этот прилив будет долгим.”

Проснулся я поздно, что не удивительно - работал всю ночь.
И как только вошёл в ванную, понял, что Соня опять от меня ушла. Не было её зубной щётки. Она всегда, когда к родителям своим от меня уходит, прежде всего забирает средства личной гигиены.
Отсутствие жены и её туалетных принадлежностей навело меня на мысль, что вскоре последует обычное для подобной ситуации событие.
И точно, вечером того же дня раздался звонок в дверь, и в квартиру вошёл мой тесть Назим Джабраилович. Я пригласил его в гостиную и извинился за беспорядок. Дело в том, что хотя окончательный вариант не был ещё готов, я решил заранее освободить стену для предстоящей работы, снял все фотографии и сувениры, которые были на ней развешаны и отодвинул мебель.
Со скорбным лицом тесть сообщил мне, что Соня уехала на дачу к детям, где они отдыхают с её матерью. Я сказал, что уже догадался, потому что нет Сониной зубной щётки. Назим Джабраилович посоветовал мне прекратить шутить по столь серьёзному поводу. Я сказал, что вовсе не шучу, так как всегда ценил в своей жене чистоплотность.
Потом я подробно рассказал ему о зебре и показал набросок.
Разумеется, я не рассчитывал, что человек с интеллектом моего гостя меня поймёт, но из уважения к возрасту постарался объяснить всё достаточно доходчиво.
В ответ он прочувственным голосом заговорил о долге перед семьёй.
При чём здесь долг перед семьёй? Зебра - это безобидное травоядное животное, от рыбок тоже никому вреда ещё не было. Многие люди держат рыбок в аквариумах. Так при чём же здесь долг перед семьёй? Никакого ущёрба моей семье от этих зверушек быть не может, я же не враг своим близким. “Может Ваша дочь просто не любит животных?” - спросил я.
А Назим Джабраилович сказал мне, что его дочь, моя жена, святая, а вот мне давно уже пора взяться за ум. Потому что, это переходит всякие границы, если человек мало того, что не хочет работать, еще разрушает свой дом и рисует на стенах чёрт знает что.
Я спросил, что значит, чёрт знает что, и снова показал ему один из эскизов. Он внимательно посмотрел, а потом заговорил замогильным голосом, он всегда после прочувственного голоса переходит на замогильный. В чём разница объяснить довольно трудно, надо знать моего тестя, но отличие существует. Прочувственный голос остался у него со времён советской власти, с тех дней, когда он пользовался любой возможностью, чтобы прийти в гости к моему отцу и очень радовался, если это ему удавалось. Тогда за ним водились кое-какие безобидные странности. Например, всякий раз услышав слово золото, он вздрагивал и говорил: “Тише-тише”, или “Не надо об этом”, или “Все мы не без греха”. В независимости от контекста, даже если речь шла вовсе не о металле. Например: “Золотые руки” или “Золотой человек”, он всё равно пугался.
А потом наступила демократия, и выяснилось, что он вовсе не делец теневой экономики, а бизнесмен и уважаемый член общества, который не нуждается ни в чьём покровительстве. Вот тогда-то он стал использовать для общения замогильный голос, искренне полагая, что он больше соответствует его новому образу.
Назим Джабраилович сказал, что мой отец меня бы не одобрил.
А я сказал, что папе определенно понравилось бы, - папа всегда любил животных. “Вы же с ним часто общались”, - напомнил я.
Тогда он почему-то закричал, чтобы я не смел его оскорблять.
Наверное, он воспринял на свой счёт. Я, разумеется, не хотел его обижать и потому сказал: “Да нет, вы не так поняли. Я не о вас, хотя папа и к вам всегда хорошо относился. Несмотря ни на что...”
Сказав прочувственным голосом: “Ну, хватит”, он ушел.
Я опять остался один и вновь хотел взяться за работу, но тут обнаружил, что этот нелепый визит вспугнул вдохновение. Всегда так: как что-то путное приходит в голову, вмешивается быт.

Последний раз, когда я испытывал творческий прилив, если так можно выразиться, мне пришлось даже уволиться с работы. Я сразу понял, что для писателя главное - возможность уединиться со своими мыслями. Не было никакой возможности одновременно ходить на службу и писать повесть. И что вы думаете, мои родственники донимали меня бесконечными упрёками, доказывая, что мне не следовало уходить с работы и сидеть дома.
Мой тесть, например, на полном серьёзе утверждал, что когда выдавал за меня свою дочь, был убеждён, что я буду зарабатывать деньги и делать карьеру. Смешно, правда?
Я объяснил, что карьера и социальный успех меня никогда не волновали, что по своей натуре я человек созерцательный и упомянул о том, что он догадывался, в чём моё истинное предназначение, когда выдавал дочку замуж.
Тесть сказал, что у сына такого человека, как мой отец, мир его праху, предназначение могло быть самое завидное, замечательное предназначение могло бы быть, самое лучшее из всех предназначений на свете. Он сказал, что при желании, я смог бы стать даже генеральным прокурором. (Вот оказывается, о чём он мечтал, когда выдавал Сонечку замуж.) А вместо этого я разбазариваю имущество, нажитое моими предками, и не могу продержаться больше полугода ни на одной работе. Тут он говорил правду. Когда работа мне не интересна, я сразу увольняюсь.
Очень деликатно я намекнул на то, что часто в подобных случаях, состоятельные родственники жен непризнанных, на первых порах, художников и литераторов помогали их семьям, получая, благодаря этим незначительным материальным затратам, блестящие перспективы войти в недалёком будущем в историю мировой или, на худой конец, национальной культуры.
“О некоторых людях, после того как они умрут, потомки вспоминают только благодаря тому, что при жизни они являлись тестями кого-то из выдающихся живописцев или прозаиков,” - мягко сказал я, скромно не называя ни чьих имен.
Мне польстило то, что Назим Джабраилович сразу воспринял это на свой счёт.
Мой тесть сказал, что его интересуют только его собственные потомки, а посторонние потомки ему глубоко безразличны. И беспокоит его не их память, а что его потомки, мои дети, будут после его, Назима Джабраиловича, смерти кушать.
Я его успокоил, объяснил, что поскольку, судя по всему, в ближайшее время он умирать не собирается, то и беспокоиться незачем. Повесть скоро будет закончена. И не только повесть! Когда мне в голову пришла идея этой сногшибательной новеллы, я сразу понял, что издам её отдельной книгой, даже набросал макет обложки и картинок. Но потом, в процессе написания, я осознал, что её необходимо немедленно переработать в киносценарий. Излишне, разумеется, упоминать, что гонорар за фильм должен был многократно превысить ту сумму, которую мне удалось бы заработать каждодневным хождением на работу и всякой подобной рутиной.
Тесть спросил, о чём книга. Но я не стал рассказывать, сказав, что это будет сюрприз. Никому ничего не рассказывал, хотя временами очень хотелось с кем-нибудь поделиться. А когда закончил, посадил свою любимую жену Соню в кресло, поставил на столик бутылку шампанского, включил торшер, закурил трубку, - в то время я стал курить трубку, - и прочитал рукопись вслух.

В повести рассказывалось о двух советских разведчиках, которые работают в ставке Гитлера. Они выросли в Баку и учились в одной школе, и за годы учёбы так здорово выучили немецкий язык, что их заслали в Германию под видом коренных немцев. Это получилось в результате цепочки умопомрачительных, в прямом смысле этого слова, совпадений. Один из них музицировал на скрипке, а у другого была собачка по имени Бобо. Шпиц. Эту собачонку разведчик взял с собой в Германию для конспирации. В качестве связного. А ещё у него осталась в Советском Союзе младшая сестра, в которую его друг был безумно влюблён.
И вот, потом, в конце повести тот, у которого была собака, спасает товарища и выполняет важное правительственное задание: ворует в ставке Гитлера очень ценную компьютерную дискету, но при этом трагически погибает. А его товарищ возвращается на родину и женится на младшей сестре своего друга.
В финале они сидят за столом под портретом погибшего героя в форме СС - других фотографий не сохранилось, и оставшийся в живых разведчик рассказывает своей возлюбленной о последних минутах жизни её брата. А собачка Бобо, которую удалось вывезти из Берлина обратно на родину, сидит рядом и слушает; а когда он закончил свой рассказ, собачка подняла двумя лапками рюмку, выпила и заплакала, а герой взял скрипку и заиграл.
Когда я прочитал повесть Соне, она сказала, что это неправдоподобно, что собаки не пьют из рюмок, что даже в цирке такого не бывает, не то что на фронте. Смешно, правда?
Неужели интеллигентный и образованный человек не понимает, что писатель имеет право на вымысел и преувеличение. Я не стал ей ничего объяснять о литературных метафорах и аллегориях, а просто посоветовал прочитать хоть несколько книжек, если раньше у неё не нашлось на это времени. Я даже составил специальный список, в него вошли “Граф Монте-Кристо” Дюма-отца, “Машина времени” Герберта Уэллса и народный эпос “Калевала”. Соня прочитала список и в очередной раз переехала с детьми к родителям.
На следующий день, после того случая ко мне зашли тесть с тещей. Выяснилось, что Соня забрала с собой копию рукописи. Новелла произвела на Назима Джабраиловича сильное впечатление. Тесть изменил своё мнение на счёт моего решения уйти со службы. Он сказал, что хоть и было чрезвычайно трудно устроить меня на работу в министерство, но я поступил правильно, уволившись добровольно.
Он также очень настоятельно посоветовал не показывать повесть никому, кроме очень близких людей, потому что в наше время всё возможно, и идею могут запросто украсть.
Тёща ничего не говорила, но я заметил у неё в глазах слёзы. Я спросил: “Вы, наверное, вспомнили финал?” - и показал, как собачка берёт лапками рюмку. Тут она окончательно разрыдалась, тесть принялся её успокаивать, а она почему-то кричала: “Это всё ты виноват, я с самого начала была против!”
Вот она - сила литературы!

Во вторник, окончательный эскиз был готов. Мне удалось найти бесспорное соотношение: четыре полосы и одиннадцать рыбок. Вечером того же дня я сходил в комиссионный магазин и договорился на счёт мебели.
В среду, когда грузчики, наконец, вынесли из квартиры этот аляповатый гарнитур, подаренный нам на свадьбу, я понял, что могу работать спокойно.
В четверг я раздобыл стамеску и за два дня очистил стену от обоев.
В пятницу меня навестил Алик.
Обычно художник не любит, когда его беспокоят в процессе работы над росписью, но Алику я был рад. Как всё-таки велико желание простого человека быть сопричастным к процессу творчества. Только я впустил его в квартиру, он сразу взял веник и стал подметать пол.
Выглядел он встревоженным, всё время интересовался, как я себя чувствую и не нужно ли мне чего-нибудь.
Я сказал, что мне нужны только деньги, чтобы купить хорошие краски и кисточки. Хоть Алик и скуповат, но он с готовностью согласился. Сказал: “Не волнуйся, не волнуйся” и положил деньги на стол. При этом, он почему-то взял лежащую там стамеску и спрятал в карман. Смешно, правда?
Беспокоится о моём самочувствие, а сам на нервной почве стал таким рассеянным, что не отдаёт отчёта в собственных поступках.
Я так и сказал: “Алик. У тебя стресс, Алик”.
А что ещё может быть, если целыми днями рыться в вещах посторонних людей. Я посоветовал ему непременно поменять профессию.
“Займись орнитологией, Алик, - сказал я. - Замечательное занятие. Сидишь с биноклем и смотришь на птиц. Тебе понравится”.
Он обещал подумать, но мне не вериться, что он найдёт в себе силы уйти с таможни. Нужна сила воли, чтобы изменить свою жизнь.

Орнитологией занялся я сам, при чём очень скоро, буквально через пару дней. Из-за того, что последнее время я работал, не жалея сил, пришлось обратить внимание на своё здоровье и переехать в пансионат за городом.
Здесь очень мило, всё сделано для того, чтобы постояльцев ничто не беспокоило. Временами забота о нашем спокойствие кажется мне чрезмерной, на мой взгляд решетки, установленные на окнах, излишни. Раз в день меня водят на прогулку в сад, я сижу на лавочке и кормлю крошками голубей. Мой доктор, Ефим Михайлович. согласен со мной в том, что это очень увлекательное занятие. Мы подолгу беседуем с ним о моём творчестве. Общение чрезвычайно содержательно, все наши разговоры он предусмотрительно записывает на диктофон, - думаю, хочет со временем издать книгу. Смешно вспомнить, как я сопротивлялся, когда меня сюда везли.
Приезжал мой тесть.
Сказал, что в мое отсутствие они привели квартиру в порядок. Я спросил, сохранилась ли роспись. Он посоветовал мне не нервничать. Я и не нервничаю, эскизы у меня остались, и я всегда сумею всё восстановить. Доктор утверждает, что через две-три недели я смогу вернуться домой.

Мой старший сын передал мне с тестем рисунок. Это меня очень тронуло: нарисованный акварелью кораблик плывёт по волнам, на палубе стоит человечек, сверху кучевые облака. У мальчика явные способности к живописи. Мой отцовский долг велит мне серьёзно поговорить с ним. Я скажу своему сыну: “Сынок, - скажу я. - Жизнь художника - тяжёлая жизнь. Подумай лучше о чём-нибудь другом. Всем будет спокойней”.
Он очень смышлённый, может со временем станет генеральным прокурором.

К началу

 

 

Первая увидела Тузика Светлана Петровна. Она возвращалась домой из магазина «Продукты», что на углу Щукинской улицы и Садового кольца, а Тузик сидел в подъезде и грелся. Вид у него был жалкий, гонимый видок был у Тузика. Тузику было холодно и Тузик хотел есть, это произошло из-за того, что Тузик потерялся. Было сразу понятно, что он потерялся, потому что на Тузике был очень красивый ошейник, кожаный с металлическими клепками, а поводка с хозяином поблизости не было, и надежды на то, что хозяин с поводком появиться, судя по всему, тоже не осталось. В чем была причина данного трагического для Тузика факта, какая цепь роковых обстоятельств привела к этому, Светлана Петровна так и не узнала: свидетелей не нашлось, а Тузик скрытничал. Светлана Петровна даже прежнего имени его никогда не узнала, а Тузиком стала звать после, вначале же вообще обходилась без имени.
В тот день, когда она обнаружила в своем подъезде Тузика, она немного испугалась вначале, что Тузик может её укусить или ещё чего, но испугалась не сильно, чуть-чуть, а потом ей стало его жалко, потому что Тузик был несчастен, а у Светланы Петровны было доброе сердце. И как только Светлана Петровна зашла к себе в квартиру, она отрезала от только что купленной в магазине «Продукты» колбаски небольшой кусочек, вынесла его в подъезд и отдала Тузику, и тот его съел. Он его моментально сожрал, этот кусочек колбаски, тут же изо всех сил завилял хвостом и с благодарностью посмотрел на Светлану Петровну. И взгляды их встретились, и Светлана Петровна сказала: «Проголодался бедолага» и вернулась обратно к себе в квартиру, а Тузик остался в подъезде и вскоре задремал.
На следующий день Светлана Петровна опять встретилась с Тузиком. Тузик сидел на улице, возле подъезда, и, когда Светлана Петровна вышла из дома, поздоровался с ней. Светлана Петровна ответила и пошла по своим делам, а по возвращении опять накормила Тузика объедками.
Прошел день, прошел другой. Светлана Петровна регулярно угощала Тузика, и Тузик стал отъедаться, но Светлана Петровна не перестала его жалеть, наоборот она стала переживать за него пуще прежнего, а ещё Светлана Петровна глубоко сочувствовала хозяину Тузика, который, в этом у неё не было ни грамма сомнений, не находил себе места и уже сбился с ног в розысках Тузика. Вот какое отзывчивое сердце было у Светланы Петровны.
И чтобы хозяин сумел как можно быстрее набрести на след Тузика, Светлана Петровна предприняла определенные шаги. Она отпечатала на машинке объявления, размножила их на ксероксе, обошла окрестности и развесила эти бумажки на всех углах. В объявлениях сообщались приметы Тузика и телефон Светланы Петровны. Она также позвонила в милицию, но милиционерам о Тузике ничего известно не было, там даже немного удивились, что Светлана Петровна им звонит.
Главная проблема заключалась в том, что в квартире у Светланы Петровны Тузик жить не мог. То есть жить он у неё, конечно, мог, но тогда в той квартире не смогла бы жить сама Светлана Петровна, а если бы и попыталась, то долго бы не протянула. Дело в том, что у Светланы Петровны была жуткая аллергия на шерсть - как только в помещении появлялись частички шерсти, Светлана Петровна незамедлительно покрывалась красными пятнами и начинала умирать. Она даже замуж из-за этого не вышла, хотя ей и предлагал один человек, а если бы не аллергия она обязательно взяла бы Тузика к себе, а так он продолжал ошиваться в подъезде, а Светлане Петровне было на это невыносимо грустно смотреть.
Прошел день, прошел другой, никто не отзывался на объявления. И решила Светлана Петровна пока хозяин не отыщется, Тузика пристроить.
Светлана Петровна обзвонила всех своих знакомых и всем рекомендовала Тузика во временное проживание, но никто, почему-то, не соглашался, не потому что были неотзывчивыми и не любили животных, наоборот, у всех знакомых Светланы Петровны были большие и добрые сердца (у каждого по одному), просто у всех были разные обстоятельства, и они не могли взять Тузика к себе.
И тут вспомнила Светлана Петровна о своей давней знакомой Марье Ивановне, и как только вспомнила, сразу же набрала её номер. Марья Ивановна жила одна, она уже пять лет как овдовела, а дочка её жила с мужем в другом городе, в Санкт-Петербурге, бывшем Ленинграде, а её любимая собака Джульбарс умерла год назад. И Марья Ивановна согласилась взять Тузика к себе на время, пока не найдется его настоящий хозяин, потому что сердце у Марьи Ивановны было нереально добрым.
От покойного Джульбарса остались подстилка, миски и игрушки, к приезду Тузика Марья Ивановна забралась на антресоли, порылась там и всё это нашла, и когда Светлана Петровна привела Тузика, ему уже было на чём спать, из чего есть и пить, и с чем играть.
Светлана Петровна поблагодарила Марью Ивановну за её доброту и пообещала постараться найти хозяина Тузика как можно скорее, а перед уходом спросила: «Можно я на еду Тузику денег оставлю?» А Марья Ивановна замахала руками и сказала: «Ну что вы, что вы. Зачем? У меня пенсия и дочка из Ленинграда присылает, тем более, что Тузик маленький, не то что мой покойный Джульбарс». И когда она вспомнила о Джульбарсе, она всплакнула. И Светлана Петровна тоже всплакнула, ещё раз поблагодарила Марью Ивановну, попрощалась с Тузиком и ушла. А Тузик остался. И они стали с Марьей Ивановной жить вместе.
Была у Тузика одна странность, доставляющая Марье Ивановне определённое неудобство: Тузик любил гулять один, - то есть нельзя было сказать, что он избегает общества Марьи Ивановны, напротив, отношения у них сложились тёплые и дружеские, и в квартире Тузик жаждал общения и постоянно норовил улечься или усесться возле Марьи Ивановны, а вот гулять он любил один. Стоило его спустить с поводка, как он тут же отбегал на приличное расстояние и делал вид, что они с Марьей Ивановной незнакомы, а если и знакомы то шапочно, и он вовсе не обязан гулять с ней парой. Конечно, можно было и не спускать Тузика с поводка, но на это Марья Ивановна не могла пойти из-за своей врождённой деликатности, поэтому она терпеливо ходила за ним по двору, который был достаточно большой, и кричала: «Тузик, Тузик», пока тому не надоедало гулять. Только после этого, он подходил к Марье Ивановне и позволял нацепить на своём красивом ошейнике поводок. Марья Ивановна уставала от этих прогулок, но с другой стороны это шло ей на пользу, в её возрасте было полезно больше двигаться. Она так и сказала Светлане Петровне по телефону: «В нашем возрасте полезно больше двигаться и бывать на воздухе, это хорошая профилактика от атеросклероза, а вот Тузика надо показать ветеринару, может он любит гулять в одиночестве, потому что он хворый?» А Светлана Петровна сказала, что это, наверняка, следствие психологического шока и фобии незнакомого пространства, ведь Тузик не знает, куда его на этом поводке могут увести. Светлана Петровна так и сказала: «Приобретённая фобия». Светлана Петровна увлекалась популярным психоанализом и здорово разбиралась в подобных вещах, и она посоветовала давать Тузику элениум.
Прошла неделя, прошла другая, никто не отзывался на объявления Светланы Петровны, а тут ещё Марья Ивановна собралась в Санкт-Петербург к дочери. У Марьи Ивановны было большое доброе сердце, и за это время она очень привязалась к Тузику, но оставить его в своей квартире на постоянное жительство она не могла, и стала сама подыскивать для Тузика новое жилье, но как на зло желающих не находилось. Правда, однажды, через знакомых, Тузиком заинтересовался один коммерсант, он позвонил Марье Ивановне и рассказал, что у него есть контора за городом и он будет рад, чтобы Тузик при этой самой конторе поселился.
Марьи Ивановна специально поехала и посмотрела. Контора оказалась маленьким вагончиком на большом заводском дворе, в котором коммерсант совершал свои сделки по продаже стройматериалов. Место Марье Ивановне не понравилось, хотя сам коммерсант произвёл на неё положительное впечатление и Тузику он искренне желал добра, потому что у него было очень доброе сердце, но место для Тузика не подходило. Марья Ивановна так и сказала в телефонном разговоре со Светланой Петровной: «Не будет Тузику в этом вагончике счастья, даже если его будут регулярно кормить. Тузику нужен дом». И Светлана Петровна с ней согласилась и ещё упомянула об экологии, и Марья Ивановна в свою очередь согласилась со Светланой Петровной. И стали они думать, что делать дальше.
Помог счастливый случай. У Марьи Ивановны прорвало трубу в ванной, и она вызвала сантехника. Сантехник трубу успешно отремонтировал, и Марья Ивановна предложила ему чаю. И когда они сели пить чай, рассказала ему о Тузике и о сложившейся ситуации. Тузик как раз зашёл на кухню, чай он пить не стал, но сидел и внимательно слушал. А на прощанье они, Тузик и сантехник, обменялись пристальными взглядами.
Сантехник ушёл, а через дня два вернулся. Марья Ивановна решила вначале, что он пришёл проверить трубу, но она ошибалась, труба была починена как надо и ни в какой проверке не нуждалась. Сантехник так и сказал: «Никакая проверка Вашей трубе не требуется». Он пришел к Марье Ивановне с предложением. Сантехник предложил пристроить Тузика у своего младшего брата, Анатолия. У этого Анатолия, как оказалось, были две дочки-близняшки, Олечка и Леночка, пяти лет от роду и жили они в Молдавии. Анатолий как раз в настоящий момент находился по делам в Москве, а через пару дней собирался возвращаться на машине домой, и если Марьи Ивановна не против, мог бы встретиться с Тузиком и, быть может, взять его с собой на постоянное проживание.
Марья Ивановна позвонила и посоветовалась со Светланой Петровной, вопрос был не простой, всё-таки как-никак эмиграция. Светлана Петровна сказала, что в Молдавии никогда не была, но одна её дальняя родственница, сразу после войны провела в Молдавии свой медовый месяц. Светлана Петровна сказала, что там тепло и много яблок, и Тузику там определённо понравиться, хотя главное, конечно, чтобы его устроила семья.
Марья Ивановна пригласила Анатолия к себе, пришла также и Светлана Петровна. Внешне Анатолий произвёл приятное впечатление: высокого роста, статный, - он рассказал о Молдавии, показал фотокарточку дочек и супруги, поделился с Марьей Ивановной своими планами относительно будущего Тузика. Светлана Петровна ненавязчиво расспросила Анатолия о его работе и осталась довольна, и Марья Ивановна была вполне удовлетворена, а Тузик всё не выходил из соседней комнаты. Марье Ивановне пришлось за ним специально сходить. Анатолий сказал, что именно таким и представлял себе Тузика. Они обсудили дату отъезда и условились на среду.
И вот Марья Ивановна стала собирать Тузика в дорогу, сложила она в узелок его подстилку, посуду и игрушки, потому что не хотела, чтобы Тузик выглядел, как какой-нибудь неимущий, который кочует с места на место без багажа и разных других нужных вещей.
Прикупила она также подарки для девчонок – две заколки для волос и две куклы «Барби». Тузик должен был отвезти их с собой в подарок, каждой из сестер по заколке и по кукле.
За то время пока Тузик жил у неё, Марья Ивановна очень к нему привязалась, и Тузик у Марьи Ивановны уже обжился и вообще-то не хотел никуда уезжать. Да и Марья Ивановна не хотела, но у неё не было выхода.
Тяжело было у неё на сердце, когда Тузик залез в машину к Анатолию. Марья Ивановна не смогла сдержать слёз в тот момент, когда машина тронулась с места и вскоре исчезла из вида.
Слёзы высохли, а тяжесть на сердце осталась, и вот с этой тяжестью на следующий день Марья Ивановна уехала на поезде в Ленинград.
И из Ленинграда стала по телефону звонить в Молдавию, но в первый день дозвониться не смогла и во второй день у неё ничего не получилось, потому что связь с Молдавией была прервана из-за повреждения международного телефонного кабеля, а Марья Ивановна об этом ничего не знала, и поэтому её стали одолевать плохие предчувствия. А на третий день кабель, наконец, починили и Марья Ивановна дозвонилась. Трубку взяла девочка, она плакала и плохие предчувствия Марьи Ивановны ещё больше окрепли.
- Это Оленька? – спросила Марья Ивановна.
- Это Леночка, - ответила девочка.
- А как там Тузик? – спросила Марья Ивановна с тревогой.
- А Тузик убиг, - ответила девочка и зарыдала в голос.
Потому что это была очень добрая девочка с отзывчивым добрым детским сердцем, таким же отзывчивым и добрым, как у её сестрёнки. И она не могла связно объяснить, что случилось, так она плакала, и тогда трубку взял её отец, Анатолий. Он не плакал и не рыдал, но вовсе не из-за того, что ему было не жалко Тузика, а потому, что он был мужчина и отец семейства и мог сдерживать свои эмоции, и он всё подробно рассказал Марье Ивановне сдержанным мужским голосом.
Путь от Москвы до Молдавии долог, и вот недалеко от города Почеп, что возле Брянска, у них, как и следовало ожидать, кончился бензин. И Анатолий заехал на бензоколонку, чтобы заправить машину и продолжить свой путь. Смеркалось. Анатолий остановился возле колонки, вышел из машины, заплатил, согласно расценкам, деньги за сорок литров топлива и стал заправлять бензобак, а Тузика он выпустил из машины погулять. Не сидеть же ему в машине, тем более, что давно было ясно, что Тузику надо выйти по нужде. И вот тут-то Тузик исчез, то есть он не сразу исчез, сначала он побегал вокруг бензоколонки, потом сделал свои дела, потом ещё немного побегал, а когда Анатолий стал звать его обратно в автомобиль, чтобы ехать дальше, повернулся и ушёл в даль.
Анатолий так и сказал Марье Ивановне: «Повернулся и ушёл в даль».
Анатолий всё звал и звал Тузика, а Тузик не возвращался и постепенно наступила ночь. Анатолий не хотел оставлять Тузика на бензоколонке, но ждать больше он не мог, в наше время ночью на трассе лучше не засиживаться. Он так и сказал Марье Ивановне: «Сами знаете, Марья Ивановна, какая сейчас на дорогах криминогенная ситуация, об этом каждый божий день по телевизору рассказывают». Ему было по-настоящему жаль Тузика, к которому он успел привязаться за короткое время их совместной поездки, но, как уже было сказано, ждать больше не было никакой возможности. А ещё Анатолий подумал, что о прежней жизни Тузика ничего не было известно, и вполне может быть, что сам-то Тузик почепский, то есть из здешних мест родом, и попав сюда, просто пошёл домой. «Может он тутошний? А?» – подумал Анатолий и как только он так подумал, тут же сел в машину и уехал в Молдавию один.
Но Марья Ивановна сердцем чуяла, что Тузик совсем из других мест, а сердце Марьи Ивановны никогда её не обманывало, и она знала точно, что пристанища в Почепе у Тузика быть не может. И поэтому Марья Ивановна стала скорбеть.
Прошла неделя, прошла другая. Марья Ивановна вернулась к себе домой в столицу, а на сердце было тяжело. «Неужели я предала Тузика», - думала Марья Ивановна. А в первую ночь, когда она вернулась с вокзала домой в свою пустую квартиру и легла спать, ей приснился Тузик.
Тузик шёл по громадному полю вспаханного чернозёма, а вдалеке виднелись очертания древнего города Почепа и моросил дождь, а издалека доносился звук органа. Марья Ивановна проснулась и до утра не сомкнула глаз, а утром стала собираться в Почеп.
Она позвонила в специальную железнодорожную справочную и узнала, что поезда на Почеп отправляются по средам и пятницам в 21.45 с Киевского вокзала. Но потом ей в голову пришла мысль, что Тузик исчез не в самом Почепе, а в его окрестностях, об этом говорил рассказ Анатолия и её вещий сон, и Марья Ивановна поняла, что для того, чтобы найти Тузика, ей нужен не поезд, а автомобиль. А автомобиля у Марьи Ивановны не было, она даже водить не умела. И тогда она позвонила Светлане Петровне, не потому что у той была машина, – Марья Ивановна точно знала, что машины у Светланы Петровны нет и не предвидится, - а позвонила она ей за советом. И они посоветовались, и Светлана Петровна познакомила Марью Ивановну с одним своим знакомым, Георгием Степановичем, который, как она знала, промышлял частным извозом, потому что НИИ, где он работал, закрыли из-за проблем с финансированием отечественной науки.
Несмотря на то, что Георгий Степанович уже давно не работал по своей основной специальности, а возил посторонних людей в своих далеко не новых «Жигулях», вместо того, чтобы сидеть в научной лаборатории и совершать разные научные открытия, как и полагается учёному, сердце его ни капельки не зачерствело ни на миллиметр, а по-прежнему было большим и добрым, как сердца большинства настоящих учёных и исследователей. И когда он узнал от Светланы Петровны историю Тузика, он тут же согласился отправиться с Марьей Ивановной в Почеп на поиски. Но при всей своей доброте Георгий Степанович не мог ехать бесплатно, и Марья Ивановна через Светлану Петровну тактично условилась с ним о цене. Цену Георгий Степанович назвал разумную – сто долларов США до Почепа и обратно. Деньги, конечно, для Марьи Ивановны не маленькие, но о деньгах Марья Ивановна уже не думала, ей было главное Тузика вызволить.
Марья Ивановна напекла в дорогу пирожков и взяла большой термос с кофе, а для Тузика припасла косточек, она ни на секунду не сомневалась, что он отыщется.
В телефонном разговоре с Молдавией, Марья Ивановна выяснила, где находится та злополучная бензозаправка, где потерялся Тузик. По словам Анатолия, это случилось на сороковом километре от Брянска и заправка та была оранжевого цвета.
И вот поехали они в Почеп, выехали засветло, чтобы в тот же день вернуться.
Но то ли Анатолий в разговоре с Марьей Ивановной из своей Молдавии что-то напутал, то ли Марья Ивановна в разговоре с Анатолием из Москвы что-то не так поняла. А может из-за того что Георгий Степанович был не всамделишним шофёром, а учёным и как-то не так поехал, но когда они, преодолев неблизкий путь, приехали на то место, заправки там не оказалось.
По пути после Брянска им встречались заправки, и они даже там останавливались и справлялись о Тузике, несмотря на то что ни одна из тех бензозаправок не подходила под описание той, где исчез Тузик. Но на том месте (40 километров от Брянска) заправки не оказалось, даже не пахло там никакой заправкой.
Георгий Степанович остановил машину, они вышли и на глаза Марьи Ивановны навернулись слёзы, а Георгий Степанович просто закурил сигарету, потому что любые слова тут были бы просто неуместны. А тут ещё выяснилось, что у них кончился бензин.
Смеркалось. Марья Ивановна ни капельки не боялась темноты, и Георгий Степанович не боялся темноты, и криминогенной ситуации они тоже не боялись, потому что у них были очень храбрые и смелые сердца, но на этой тёмной пустынной дороге, возле неподвижного автомобиля они почувствовали себя очень неуютно. И Марья Ивановна подумала, что теперь уж точно она не найдёт Тузика, и ещё ей было неловко перед Георгием Степановичем, который поехал в эту экспедицию по её просьбе. И Марья Ивановна сказала: «Георгий Степанович, Вы мне очень помогли, спасибо Вам большое, поймайте такси и езжайте в Почеп за бензином, а я останусь покараулить машину». Но Георгий Степанович был не просто талантливый учёный, Георгий Степанович был настоящий джентльмен, и он не мог позволить себе оставить Марью Ивановну одну на дороге. И Георгий Степанович сказал: «Разумеется, я не ставлю Вас на дороге одну, Марья Ивановна. Да и такси в этих местах вряд ли поймаешь…»
И, точно, сколько Георгий Степанович не ловил такси, ничего из этого не вышло. Шоссе было абсолютно пустынным, один грузовик промчался мимо, да и тот не остановился, хотя Георгий Степанович ловил его изо всех сил. А потом на дороге появился велосипедист, и Георгию Степановичу удалось его поймать, когда такси не ловиться, поймать велосипед тоже удача.
Конечно, Марья Ивановна и Георгий Степанович не смогли бы уехать на велосипеде, но Георгий Степанович поймал его не для того, чтобы уехать, а для того, чтобы навести справки.
Георгий Степанович и Марья Ивановна навели справки. Выяснилось, что велосипедиста зовут Николай, и он живёт тут неподалёку в маленьком домике, где сливается с природой.
Он так и сказал: «Я тут на даче сливаюсь с природой». А насчет оранжевой бензоколонки на сороковом километре Николай ничего не знал. Но как все люди, которые сливаются с природой, Николай не мог оставить без помощи людей на дороге, потому что он хорошо относился к ближнему, и к двум ближнем на тёмной дороге он тоже отнесся хорошо. Николай предложил пройти в его домик за бензином. И они пошли все вместе за бензином, а автомобиль свой Георгий Степанович оставил на дороге. А Николай его успокоил, он сказал: «Да кому эта рухлядь нужна?» А Марья Ивановна с ним не согласилась, она сказала: «Какая же это рухлядь, молодой человек, мы на этой машине с комфортом из самой Москвы доехали». И Георгий Степанович посмотрел на Марью Ивановну с благодарностью, а Николай тут же понял свою оплошность и незамедлительно её загладил, сказав, что автомобиль действительно замечательный. Так и сказал: «Замечательный автомобиль, это я так сказал, чтобы вы не нервничали».
Через какое-то время они увидели стоящие вдоль дороги три домика. В двух из них никто не жил, это произошло в следствие неправильной политики правительства в отношении фермеров, а в третьем домике жил Николай. Домик был весь завешан картинами, потому то Николай был художником, и сюда на дачу приехал, чтобы рисовать пейзажи родной стороны. Он из скромности сразу не сказал, что он художник, а когда это стало всем ясно, показал свои полотна. Георгию Степановичу и Марье Ивановне картины очень понравились. Георгий Степанович и сказал: «У Вас, молодой человек, определенно есть талант». А Марья Ивановна всплеснула руками и воскликнула: «С такими картинами можно прямо в Париж!» И Николай ужасно смутился и сказал: «Хорош Париж, да живёт и курмыш». Потому что, Николай был настоящим художником, а настоящие художники никогда не обольщаются от похвалы и любят родину. И Николай пошёл и поставил чайник.
Они стали пить чай, есть вкусные пирожки, которые захватила с собой Марья Ивановна и беседовать, а комната наполнилась звуками органной музыки, это потому, что Николай ещё включил магнитофон, и как только комната окончательно наполнилась величественными фугами, Марью Ивановну опять одолели мысли о Тузике, и она пригорюнилась. Николай сказал, то органная музыка лучше всего подходит для творчества. Георгий Степанович с ним согласился, но добавил, что, по ему опыту, на творческий процесс также благотворно влияет Малер, и Марье Ивановне стало приятно, что Георгий Степанович знает такие слова, и она с гордостью на него посмотрела. И когда Марья Ивановна на него посмотрела, то заметила на стене картину, которая привлекла её внимание.
На полотне была изображена девушка, она сидела за низеньким столиком, а в руках держала палочку, для письма тушью и что-то писала иероглифами на листе бумаги, а вдалеке на заднем плане в лёгкой дымке тумана виднелась Джомалунгма, гора. И девушка была не русская, то ли китаянка, то ли японка, одним словом, из тех мест. У неё был очень печальный вид, и Марья Ивановна сердцем почуяла, что у этого полотна своя история. И она тактично спросила: «Это Ваша родственница?» И когда она спросила, Николай сразу загрустил и сказал: «Нет, не родственница». И замкнулся в себе.
И Марья Ивановна сразу же решила поменять тему беседы, но не успела, потому что Николай сам заговорил о портрете.
Так и сказал: «Этот портрет написан по памяти».
Девушку Николай встретил, когда путешествовал по Непалу, там в Непале Николай в первый раз в жизни по-настоящему слился с природой.
И Николай опять замкнулся в себе, и сразу стало ясно, что это очень грустное воспоминание. И Георгий Степанович, чтобы как-то разредить обстановку, сказал: «Да, по памяти портрет не легко написать…» И Николай согласился с тем, что не легко. Так и сказал: «Тяжело писать портреты по памяти, когда другого выхода не остаётся», - и вытер глаза.
А так как Марья Ивановна была женщиной, то своим женским сердцем она сразу догадалась в чём тут дело и сказала: «Не грустите, Николай, я верю, она обязательно напишет Вам письмо».
И когда она это сказала, Николай сразу воспрял духом, улыбнулся и прекратил, наконец, в себе замыкаться, потому что эти слова вселили в него надежду. И он сказал: «Как Вы, Марья Ивановна, догадались. Ведь картина так и называется «Туу-Зик пишет письмо».
И когда он это сказал, у Марьи Ивановны возникли прямые ассоциации и она заплакала. А Георгий Степанович принялся её утешать и успокаивать, и они пошли спать.
Ночью пошёл дождь, а утром он кончился, и когда Марья Ивановна, Георгий Степанович и Николай, втроём, взяли канистру с бензином и направились к машине, засияло солнце. И вот когда они подошли к машине, блестящей и чистой после проливного ливня, издалека донесся родной сердцу Марьи Ивановны лай, который она уже не чаяла услышать в этой жизни. И Марья Ивановна не поверила своим глазам, по громадному полю, на краю которого они оставили автомобиль, к ним бежал Тузик. (Это он лаял.) Марья Ивановна решила вначале, что это сон, но сразу стало ясно, что это не сон, а явь, поэтому радости Марьи Ивановны не было предела. И она, раскрыв объятия, бросилась навстречу Тузику с ликующими причитаниями. А Георгий Степанович, который в этот момент принялся было заливать бензин из канистры в автомобиль, не смог этого сделать, потому что у него задрожали руки. Невозможно было без трепета смотреть на происходящее, такое сильное впечатление произвела эта сцена на всех присутствующих. И Николай тоже затрепетал, но ему было легче. У него в руках не было тяжёлой канистры, но Николай получил творческий импульс, он сказал, что для него будет большая честь, если Тузик согласиться позировать для портрета, который он очень хочет нарисовать масляными красками. Так и сказал: «В овальной раме, на нейтральном фоне».
Против позирования Тузик не возражал, и они условились, что приедут в гости к Николаю на майские праздники. А Георгий Степанович пообещал приготовить заодно знатные шашлыки. Потом они тепло друг с другом попрощались и тронулись в обратный путь.
В этот же день они вернулись домой в Москву. Марья Ивановна горячо поблагодарила Георгия Степановича и протянула, как они уговаривались, сто долларов США. Но Георгий Степанович мягко улыбнулся и отвёл её руку со словами: «О чём Вы, Марья Ивановна? Это мой подарок Тузику в честь его возвращения». И Марья Ивановна до конца осознала, что переоценить благородство Георгия Степановича никому не удастся, а Георгий Степанович с тех пор стал у неё часто бывать.
В тот же день вечером Марья Ивановна сняла телефонную трубку и позвонила в Молдавию. И сухим официальным тоном сообщила, что несмотря на беспечность и безответственность некоторых людей, Тузик дома и останется у неё навсегда. И Анатолий тут же крикнул девчонкам, что Тузик нашёлся, и в трубке стал слышен радостный детский визг и ещё вопли. И Марья Ивановна смягчилась, потому что она любила детей, а Тузик сидел рядом, и вообще всё кончилось благополучно. И она сказала: «Я прошу Вас только об одном, с оказией или по почте верните вещи Тузика, а заколки и Барби отдайте Вашим дочерям, Леночке и Олечке, это им от Тузика». Потом попрощалась и дала отбой. И жизнь вошла в свою колею.
Но Тузик упорно продолжал уходить на прогулки в одиночестве, и тогда Марья Ивановна смирилась, она стала оставлять дверь в подъезд открытой, а чтобы дверь не захлопывалась, подкладывала под неё дощечку. Это было необходимо, потому что на двери был домофон, а Тузик не умел им пользоваться, да и не доставал до него. А с подложенной дощечкой, он мог сам открыть дверь носом, и сам возвращался в квартиру.
И всё было хорошо, но у Марьи Ивановны была немолодая соседка по имени Айкануш, и вот эта соседка стала устраивать скандалы из-за дощечки, вовсе не потому, то она была злобной и склочной, как это могло показаться с первого взгляда, на самом деле у неё было по-своему доброе и отзывчивое сердце, но она очень боялась воров и насильников с детства. И она стала убирать дощечку и захлопывать дверь, чтобы чувствовать себя в полной безопасности, а Марья Ивановна стала бояться, что Тузик опять потеряется.
И тогда она взяла Тузика и привела его к этой самой Айкануш, и рассказала ей всю его историю, а Тузик своим поведением её просто очаровал. И тогда, несмотря на связанный с грабителями и насильниками риск, Айкануш перестала вынимать дощечку из-под двери, и Тузик до сих пор ходит на прогулки один.

 

К началу

 

 

Я по жизни никогда ничего против фольклора не говорил, в принципе.
Фольклор фольклору рознь. Взять к примеру этих, в Англии, которые ходят в юбках и играют на таких пузырях с трубками. Я пару раз по телевизору видел, и если сказать по правде, мне не понравилось. Звуки мерзкие. Но зато сразу понятно, фольклор. Кому-то он, может, и по душе. Опять же у детей расширяется кругозор и ещё, говорят, инстинкт самосохранения обостряется.
Иногда без этого, вообще, бывает не обойтись. На каком-то торжественном мероприятии, как дань традициям, чтобы придать особую значимость событию, фольклор бывает просто необходим.
Хочу добавить, что я абсолютно не националист, и фольклор любого народа готов, с полной ответственностью за свои слова, всячески уважать. Никому никакого вреда от такого фольклора быть не может, одна польза, а для некоторых даже удовольствие. Люди разные бывают.
Но, как я уже упоминал, фольклоры разные бывают.
Когда, в тот день, этого мужика ко мне привели, я сразу должен был понять, что с ним дела иметь не нужно, вообще. Причём без разговоров. Бывает так в жизни, ещё с человеком толком не побеседовал, не расспросил о родителях, друзьях, о том, чем занимался, где учился, на кого, а уже ясно, надо от него держаться подальше.
По одежде можно было понять, что за птица. Одет вроде как военный, но не современный, а как в гражданскую войну, так их в кино изображают. Я его даже спросил: “Ты что, актёр?!” А он мне говорит: “Я казак”. Я говорю: “Слушай, а я с Кавказа, я что, по-твоему, должен в белой черкеске и каракулевой папахе ходить?”
И тогда он мне выдал про фольклор. Что, мол, народные традиции и фольклор требуют трепетного и бережного к себе отношения. Особенно фольклор, потому что за последнее время он стал совсем хрупкий, зачах, можно сказать. Я спорить не стал, но подумал, может их и надо сохранять, то есть, конечно, надо, даже необходимо, но зачем же по улицам в таком виде разгуливать? Китель, бриджи, портупея, фуражка, ордена. Я про ордена тоже поинтересовался. Говорю, мол, такой молодой, а уже столько наград. А он мне говорит? “Не мои. Это за первую мировую, - говорит, - одного дальнего родственника”. Наверное, мне образованности не хватает, чтобы во всём таком разбираться, но я очень удивился, впервые вижу, чтобы человек добровольно признавался, что чужие награды носит. А он опять про фольклор. Мол, фольклор такая важная и необходимая вещь, что можно даже чужие ордена на себя надевать.
И я в него поверил, хотя ясно должно было быть, что дело с таким заваривать не следует.
Он мне даже подарил очень красивую открытку с репродукцией картины Репина “Казаки пишут письмо турецкому султану”, как-то так она называется. Я эту картину до этого пару раз видел, но не знал, что они пишут в Турцию, и не знал про письмо. Думал, так просто собрались. Казак сказал, что для него эта картина, как семейная реликвия. Фамильный портрет, можно сказать, потому что тот чернявый с усами, который сидит слева с шашкой и поднятыми пальцами - его прямой родственник, по материнской линии. Пра-пра-прадедушка или пра-пра, не важно.
Хотя сама репродукция была не больших размеров, а людей в группе было не мало и сидел тот парень в пол-оборота, но я очень внимательно его рассмотрел и сходство заметил. Сходство определённо имело место.
Мне это понравилось, человек не должен своих предков забывать, я считаю, что у человека должно быть много родственников и ещё больше предков. Всё-таки, я по натуре своей, человек очень внушаемый, что угодно мне можно внушить.
С фольклором та же история вышла. Я решил, что если тот казак так хорошо в таких умных вещах, как фольклор, разбирается, то значит человек он серьёзный, и с ним можно дела делать. И мысли не допускал, чтобы обмануть его или ещё чего. Позвал обедать в ресторан, заказал полный стол. Посидели, поговорили. Денег ему дал, одежду купить неприметную. Фольклорный костюм, он, конечно, нарядный, но на дело в нём идти не стоит, слишком внимание привлекает, и в будущем может помочь свидетелям на опознании. Одним словом, никаких разногласий. Под конец я его прямо спросил: “Справишься?”, он ответил: “Да”.
Он уверенно сказал: “Да”, - и принялся мне рассказывать, что они, казаки, всегда были бесстрашны в схватках с врагами, чему есть много подтверждений как в фольклоре, так и в классической литературе. Он даже сказал в какой. Сейчас уже не помню. То ли у Лермонтова, то ли у Толстого. По памяти цитировал, близко к тексту, очень интересно написано про то, как казаки поубивали чечен и меняли трупы.
Я сразу предупредил, что заказанный абсолютно не чечен. Ни капельки. Честно предупредил, чтобы он, казак, на этот счёт не обольщался. А казак сказал, что это его не смущает, и он вовсе не шовинист, чтобы из-за нации какие-то различия между людьми делать. Это мне в нём очень понравилось, я себе тоже искренне считаю интернационалистом, я уже это говорил.
Многие наивные люди думают, что человека убивают, когда он должен деньги. Это не так. Чем больше человек должен, тем меньше шансов, что его замочат. А если он к тому же должен многим, тогда он вообще в полной безопасности.
Человека убивают, когда ему должны. А если ему должны многие, то и вероятность убийства многократно увеличивается.
В данном случае должен был я. И пусть с моральной точки зрения это не очень хорошо, но после долгих, в чём-то мучительных размышлений, я решил вопрос с долгом радикально закрыть. Я вообще всё делаю радикально, в смысле обстоятельно. Взять, к примеру, ту же еду, о которой мы очень подробно побеседовали с казаком. Я, когда обедаю, даже телевизор не смотрю, чтобы не отвлекаться, и к телефону не подхожу, человека нельзя отвлекать во время еды. Это моё твёрдое убеждение. Что говорить о выстрелах? Но дело есть дело. После долгих раздумий мы с казаком остановились на оптимальном варианте. Оптимален он был тем, что, во-первых, был достаточно прост для исполнителя, а второе - предоставлял мне неопровержимое алиби. Неопровержимое в том смысле, что никакой нормальный человек себе такого алиби никогда не придумает.
Мой кредитор давно настаивал на том, чтобы обсудить сроки возвращения долга, разумеется, я не горел желанием конкретизировать время погашений моей задолженности, но он настаивал, причём с каждым разом всё настойчивее и я бы даже сказал непристойнее. Мы решили поговорить за ужином. Я пригласил кредитора в ресторан. Казак должен был прийти в ресторан пораньше и уйти через десять минут после нашего появления. Десять минут ему нужны были для того, чтобы хорошо запомнить клиента. Вернуться казак должен был часа через полтора, в определённое, точно оговоренное время. Именно за две минуты до этого я должен был отойти в туалет. Выйти из туалета я собирался сразу после выстрелов, чтобы опознать тело и заплатить по счёту за ужин, если это будет необходимо в столь экстремальных обстоятельствах.
Мы сверили с казаком часы, чтобы ничто не помешало столь тщательно продуманному плану.
Вначале всё шло как по маслу...
Таких изумительных рёбрышек я давно не ел, во рту таяли. А помимо рёбрышек я заказал осетрины, немного цыплят, бакинской икры, в общем всё, что только можно пожелать. Не стол, а произведение искусства. Не буду же я экономить на угощении для гостя, тем более если это последнее угощение в его жизни. Да и гость, то есть мой кредитор, оказался человеком чрезвычайно приятным. Так много знал поразительно интересных историй и занимательных случаев и с таким непередаваемым артистизмом их рассказывал, что я чуть было не забыл о том, что должен освободить место к приходу казака. Я даже заказал ещё рёбрышек, дополнительно. И тут вдруг вспомнил, что мне надо срочно идти в туалет, время поджимало, с минуты на минуту должен был войти казак. Я даже расстроился, что мы не успеем съесть рёбрышки. Как я уже упоминал, в тот вечер они были бесподобны. А ещё больше, откровенно говоря, меня огорчило то, что не придётся мне больше никогда на этом свете общаться с моим сотрапезником. Я как подумал об этом, то по-настоящему расстроился. В какой-то момент, хотел даже всё отменить. Что значат, по большому счету, деньги?! А хорошего человека, в наши дни, найти ой как непросто. Честное слово, хотел всё отменить. Правда! Но собеседник в это мгновение сказал: “Теперь можно поговорить о наших делах”. Не скажи он этого, может и отменил бы. А так - шиш. Я извинился и направился в туалет. Так мне было тяжело на сердце, когда я шёл к той двери с буквой “М”. А когда услышал выстрелы в зале, то чуть не заплакал в этой тесной кабине, так мне его стало жалко. И особенно горько мне было от того, может это покажется странным, что он не съел те рёбрышки, которые я заказал дополнительно. Последние рёбрышки в его жизни - и не успел. Обидно. Но дело есть дело. Я взял себя в руки и вышел из туалета.
Я не сразу понял, что произошло, а когда понял, так обрадовался. Вы не поверите, как я обрадовался. Это словами передать невозможно. Сначала я увидел тело, лежащее в проходе между столами. Потом, осмотревшись, я отметил, что казаку удалось уйти. Я сразу понял, что произошло: убытий был одет в серый пиджак, носил очки и имел седые волосы. На полу лежал труп совершенно постороннего человека, сидевшего за соседним столиком. А потом я увидел своего нового приятеля, кредитора, целым и невредимым, и при виде его я просто возликовал. Я даже хотел ещё чего-нибудь заказать вкусненького, но потом решил, что в данных обстоятельствах это будет неуместно.
Казак позвонил мне через несколько дней, он хотел получить вторую часть вознаграждения. Я согласился встретиться с ним и обсудить данный вопрос, хотя обсуждать было нечего.
После инцидента в ресторане казак решил не появляться в городе, а провести некоторое время на даче у знакомых. Он утверждал, что человек, увлекающийся фольклором, должен какое-то время проводить в единении с природой.
И я поехал на встречу с казаком, поехал на электричке. Вообще-то я общественный транспорт не люблю, но, сами понимаете, чем неприметнее ездишь на подобные встречи, тем тебе же лучше, если что...
Фольклор, надо сказать, имеет странное свойство, временами он способствует проявлению в человеке агрессивности. Не всегда, конечно, но в тот день так оно и вышло. Казак первым начал употреблять различные фольклорные выражения, я постепенно тоже, и оба мы сделались вдруг под влиянием этого фольклора ужасно агрессивными.
Казак вытащил ствол и сказал, что они казаки никогда не прощают, если с ними не расплачиваются за работу, а я сказал, что с казаками может и надо расплачиваться за работу, но если эта работа выполнена. А если он не смог выполнить свою работу, или выполнил её формально, а не по существу, то значит он не казак вовсе, а говно, и никакого отношения к фольклору не имеет. Тут он выстрелил и попал мне прямо в сердце, но не совсем в сердце, конечно, а почти. Попади он прямо в сердце, я бы точно не сумел вытащить свою пушку и пульнуть в него. Я-то точно попал бы ему в сердце, но он немного отклонился, и я, хоть и попал, но не до конца. Мы сделали ещё по одному выстрелу, а потом упали на пол и стали умирать. А потом приехали милиционеры и скорая помощь. Врачи нам сделали операции в очень хорошей клинике, а милиционеры тоже оказались очень хорошими людьми и за вполне разумные деньги записали в протоколе, что посторонние грабители ворвались на дачу, где мы пили чай, и нас застрелили, а пистолеты бросили на месте преступления и убежали.
Их до сих пор ловят, этих киллеров. Но я точно знаю, что не поймают, даже если над этим делом будет работать весь уголовный розыск страны вместе с автоинспекцией и пограничниками. А, возможно и поймают, от нашей милиции можно ждать каких хочешь сюрпризов.
Постепенно всё утряслось. В течение полугода мне удалось решить вопрос с деньгами и полностью выплатить свой долг. Дела мои пошли в гору, и теперь многие должны мне, что вселяет некую тревогу и придаёт жизни лёгкий налёт рискованности.
С кредитором моим, бывшим кредитором, мы очень сдружились. Единственное, что меня огорчает, это то, что он наотрез отказывается ходить в тот кабак. Чрезвычайно впечатлительный человек оказался, так что рёбрышки я хожу есть без него.
Хочу ещё сказать одну вещь.
Может, фольклор - вещь нужная и даже необходимая, спорить не буду, но после того случая у меня отношения ко всему этому фольклору резко поменялось. Даже избегаю употреблять идиоматические выражения, так, на всякий случай.
Я фольклор теперь не люблю...

 

К началу